Стою напротив центрального вокзала Cухума.

Должно быть, жизнь когда-то здесь кипела. Поезда прибывали и отбывали, грузно скрипя металлом и по‐солдатски чеканя колёсами. Одни пассажиры сходили на перрон, покидая душные вагоны и разминая затёкшие ноги и спины, а другие наоборот — грузили свои чемоданы и сумки. Таксисты красноречиво и наперебой убеждали, что именно их машина довезёт, куда захочешь, и при этом за сущие копейки. В воздухе стоял запах кукурузы, хачапури и мандаринов. Откуда-то доносился громкий плач маленькой девочки, случайно уронившей мороженое, и не менее громкий вопль распекающей её за это мамаши.

Но сейчас — ни души. Говорят, будто иногда сюда приезжают автобусы из Краснодара и Сочи, но в это верится с трудом.

А всё оттого, что на дворе — март.

Бесцельно брожу по улицам. Небо серое, моросит. Разбитые дороги и тротуары полны луж. Улицы пусты и безжизненны. Всё вокруг изрядно потрёпано: дома унылы и невзрачны, тут и там видны следы от пуль. Лишь некоторые здания (да и то — государственные) могут похвастать приличными фасадами. Однако несмотря на всё это запустение, мне здесь очень по душе. Стоит лишь оглядеться, как тут же понимаешь, насколько всё окружающее кинематографично. Именно так представляешь себе постапокалиптический мир будущего.

Вот и набережная. Лишь монотонный гул волн нарушает окружающую тишину. Сажусь на скамейку и гляжу на высохшее дерево: массивное основание, длинный, жилистый ствол, могучие ветви — черты былого величия ещё при нём. Но надолго ли? Увы, но даже самые великие из нас вынуждены покориться суровому течению времени. Смешно… откуда эта тяга к вечному? Волей случая меня занесло на эту планету, но моя с ней связь не прочнее бабочки, случайно зацепившей крылом паутинку, — достаточно одного дуновения ветра, одного вселенского чиха, чтобы отправить меня и все мои заботы в небытие, из которого мне на миг посчастливилось вырваться.

Ход моих мыслей нарушает дворняга, усердно обнюхивающая мою обувь. Удовлетворившись результатом, она садится рядом. Вся угольно‐чёрная, с белой грудью и белыми, словно манжеты, лапами она ни дать, ни взять точно в смокинге. Её выправке позавидовал бы любой генерал: спина прямая как стрела от макушки до хвоста. Но вот глаза — грустные‐грустные. Без щемящей жалости в них не взглянешь.

Интересно, довелось ли ей видеть довоенный Cухум?

Advertisements