Великий математик

Я очень умный. И всегда таким был. Спросите любого — он не даст соврать.

Когда я родился, я весил добрых четыре килограмма, полтора из которых приходились на одну лишь голову. Я рано встал на ноги, а вот заговорил поздно. Но когда заговорил — то сразу полными предложениями.

Бабушка говорит, что я увлёкся математикой, как только меня привезли домой. Стоило, к примеру, кому-нибудь из домашних чихнуть, как я тут же поднимал руку, чихнёт дважды — обе руки, а раз дедушка переборщил с табаком и чихнул аж четырежды кряду. И что же вы думаете? Мои руки и ноги мигом взлетели вверх.

Если я хотел покушать, я круглил рот, намекая, что вместо положенного обеда получаю полный нуль. Поначалу родители недоумевали, чего это я часами напролёт лежу с открытым ртом, но стоило мне разок расплакаться, как они тут же смекнули, что к чему. С тех пор любой мой крик или жалобный плач оборачивался тёплым молоком или яблочным пюре.

В детстве я только и думал, что о математике и еде. Так, я вскоре узнал, что приход тёти всегда сопровождался банкой варенья. Если приходили дедушка с бабушкой, то результатом такого сложения становился фруктовый пирог. После прихода соседки сверху, мы обычно недосчитывались муки или сахара. А если уж вся семья собиралась вместе (а это бабушки-дедушки, две тёти и четыре дяди), то количество яств на столе возрастало в геометрической прогрессии.

Я очень любил свои игрушки. Но делить я любил всё же больше: с каждой новой машинкой или плюшевым зайцем я лишь оттачивал своё мастерство. После долгих упражнений я мог с лёгкостью разделить любую игрушку на две, три, четыре, а, если понадобится, то и на пять частей. Маму я тоже очень любил, что, впрочем, никак не мешало мне приумножать её хлопот со мной.

Взрослея я лишь умнел. Слухи о моём таланте быстро разлетелись по всему дому, поэтому любая моя прогулка, будь то в парк или магазин, непременно оборачивалась математической задачкой: все были наслышаны, что я не дурак, но каждый считал нужным убедиться в этом самому.

Сутки напролёт я вычитал и складывал, делил и умножал, возводил в степени и извлекал квадратные корни. Деревья и кусты, дома и заборы, пирожные и шоколадные батончики — весь мир виделся мне одним большим уравнением.

Иногда, когда решать было нечего, я таскал бумаги с папиного стола и решал оттуда всё, что только поддавалось решению. Меня за это часто пороли (и каждый раз я должен был считать удары вслух), но после — сразу же хвалили за ум и бесстрашие.

Но сегодня мне хвалиться нечем. Утром моя сестра загадала мне задачку: я решаю её весь день, но так пока и не решил. Она скоро вернётся, а я… Я думал взять папин калькулятор, но… Ну скажите, сколько будет семьдесят три плюс двадцать четыре минус пятьдесят пять? Мне так стыдно! Ведь я уже учусь в первом классе, а моя сестра — только-только пошла в детский сад.

Паломнику

Мыслей жужжащих рой,
Сердца тревожного бой,
Души одинокой вой —
Забудь!

Соринкой, нечаянно брошенной,
Пылинкой, никем не спрошенной,
Травинкой, под корень скошенной, —
Плыви!

На вершине вулкана высокого,
На волнах океана широкого,
В пелене тумана далёкого —
Усни!

Перед Camino de Santiago

Неделя — и я сделаю свои первые шаги по Пути Сантьяго. Лишь в самых общих чертах я представляю, что меня ожидает впереди. Это, безусловно, многочасовые пешие переходы, новые места, новые люди. Говорят, в это время года много паломников. Себя к таковым я, правда, не причисляю. Паломничество для меня неразрывно связано с религией, и отделить одно от другого у меня никак не получается. А так как религиозных целей я не преследую, да и человек я не религиозный, то и паломником в полной мере считать себя не могу. Так, скорее, кочевник, отбившийся от каравана и случайно забредший в новые края.

Для чего же я тогда иду? Ради новых знакомств? Новых переживаний? Чтобы проверить себя на прочность? Познать себя? Убежать от мирской суеты? Найти что-то, чего, как мне кажется, мне не хватает? Наверное, всего понемногу. Но в конечном счёте, ни одна из названных (и ещё десятка неназванных) причин не является истинной.

Выходя на вечернюю прогулку по Москве, я не ставлю перед собой каких-то глубинных целей — я просто иду гулять. Так с чего я же решил, что сейчас должно быть как-то иначе? Ведь в сущности, Путь Сантьяго — это всего лишь очередная прогулка. Просто очень длинная.

О, жалкий червь…

О, жалкий червь,
Тебе известно,
Что значит жить среди червей?
Среди их похоти, разврата,
Среди их мелочных страстей?

Рабы привычек и невежды,
Где всяк иль вор, или подлец…
Тоска. Лениво. Без надежды
Я ожидаю свой конец.

Достойным быть
Средь них – не трудно.
Лишь вопрошаю: «A зачем?»
В аду живу и дальше буду,
А в рай – не верю я совсем.

Один день в Сухуме

Стою напротив центрального вокзала Cухума.

Должно быть, жизнь когда-то здесь кипела. Поезда прибывали и отбывали, грузно скрипя металлом и по‐солдатски чеканя колёсами. Одни пассажиры сходили на перрон, покидая душные вагоны и разминая затёкшие ноги и спины, а другие наоборот — грузили свои чемоданы и сумки. Таксисты красноречиво и наперебой убеждали, что именно их машина довезёт, куда захочешь, и при этом за сущие копейки. В воздухе стоял запах кукурузы, хачапури и мандаринов. Откуда-то доносился громкий плач маленькой девочки, случайно уронившей мороженое, и не менее громкий вопль распекающей её за это мамаши.

Но сейчас — ни души. Говорят, будто иногда сюда приезжают автобусы из Краснодара и Сочи, но в это верится с трудом.

А всё оттого, что на дворе — март.

Бесцельно брожу по улицам. Небо серое, моросит. Разбитые дороги и тротуары полны луж. Улицы пусты и безжизненны. Всё вокруг изрядно потрёпано: дома унылы и невзрачны, тут и там видны следы от пуль. Лишь некоторые здания (да и то — государственные) могут похвастать приличными фасадами. Однако несмотря на всё это запустение, мне здесь очень по душе. Стоит лишь оглядеться, как тут же понимаешь, насколько всё окружающее кинематографично. Именно так представляешь себе постапокалиптический мир будущего.

Вот и набережная. Лишь монотонный гул волн нарушает окружающую тишину. Сажусь на скамейку и гляжу на высохшее дерево: массивное основание, длинный, жилистый ствол, могучие ветви — черты былого величия ещё при нём. Но надолго ли? Увы, но даже самые великие из нас вынуждены покориться суровому течению времени. Смешно… откуда эта тяга к вечному? Волей случая меня занесло на эту планету, но моя с ней связь не прочнее бабочки, случайно зацепившей крылом паутинку, — достаточно одного дуновения ветра, одного вселенского чиха, чтобы отправить меня и все мои заботы в небытие, из которого мне на миг посчастливилось вырваться.

Ход моих мыслей нарушает дворняга, усердно обнюхивающая мою обувь. Удовлетворившись результатом, она садится рядом. Вся угольно‐чёрная, с белой грудью и белыми, словно манжеты, лапами она ни дать, ни взять точно в смокинге. Её выправке позавидовал бы любой генерал: спина прямая как стрела от макушки до хвоста. Но вот глаза — грустные‐грустные. Без щемящей жалости в них не взглянешь.

Интересно, довелось ли ей видеть довоенный Cухум?

Ночью в Адлере

Бывают такие ночи, что в существование звёзд просто не веришь. Сегодня именно такая — кромешно-чёрная и неподвижная. Лишь одинокий фонарь тщетно силится разорвать её непроглядный мрак.

Пляж пуст. Тучные волны шумно бьются о берег, шипят и отступают.

Вдруг из темноты проступает женский силуэт — девушка в красном пальто. Неспешно она подходит к фонарю и останавливается. Откуда она взялась?

С минуту она стоит неподвижно и смотрит вдаль. Но как непринуждённо она это делает! Сколько неподдельного изящества в её позе! Спокойная и уверенная, она будто была рождена лишь для того, чтобы вот так стоять и смотреть.

Подбирает с песка камень. Делает шаг, другой, третий — и вот она уже у самой линии прибоя. Море, точно цепной пёс, тут же кидается к её ногам, но в самый последний момент невидимая цепь отдёргивает его. Должно быть, весь её мир сейчас сжался до этого фонаря, шума волн и мокрого камня в ладони. О чём она думает? Не о том ли, что и во всём свете не найдётся человека, которому она смогла бы передать всю ту безмятежность, что сейчас царит в её сердце?

Где-то далеко раздаётся собачий лай. Она оборачивается и тут же вздрагивает — заметила меня. О чём бы она не думала ещё секунду назад, этого больше нет. Словно средневековый дикарь, я ворвался в святая святых — её одиночество. Смущённая, она быстро кладёт камень в карман и растворяется в темноте.

Мгновение — и её уже нет.